Анестезиолог Каменецкой ЦРБ: «Если к коронавирусу добавится еще и грипп, то это будет очень страшно»

Во время операции хирург отвечает за здоровье человека, в то время как анестезиолог-реаниматолог отвечает за его жизнь. Именно этот врач одновременно контролирует десятки показателей оперируемого: дыхание, температуру, артериальное давление, процент кислорода и углекислого газа на вдохе и выдохе, частоту сердцебиения…  И после пробуждения час-полтора, а то и сутки он наблюдает за пациентом. Но всегда остается в тени лавров хирурга.

Когда Артем Мрочко был маленьким, его прабабушка сильно болела. Тогда-то у него впервые и появилась мысль стать врачом. Он говорил ей: «Я вырасту и придумаю что-нибудь, чтобы починить ваше сердце». И сегодня анестезиолог-реаниматолог отделения анестезиологии и реанимации центральной райбольницы уже третий год «заводит» сердца жителей Каменетчины и борется за их жизни.

– Артем, вы закончили Витебский медицинский университет, интернатуру проходили в Брестской областной больнице, а попали в райцентр. Не жалеете?
– Нисколько. Будучи студентом, выезжал в Полоцк, Глубокое, Оршу… Знаю, как функционирует здравоохранение в Витебской и Могилевской областях. И скажу честно: в Каменце одна из лучших районных больниц, в которых я бывал. Во всяком случае, отделение интенсивной терапии нашей реанимации. Да и, распределись я в больницу большого города, за более опытными специалистами, мастодонтами, вряд ли у меня было бы столько возможности самостоятельно принимать ка­кие-то серьезные решения. А для меня это бесценный опыт. Такое решение мне пришлось принимать уже на втором дежурстве. Молодого парня привезли после серьезного ДТП. Было очень сложно. Когда его доставили в операционную и звонил его телефон, на экране высвечивался входящий «Мама». А он был уже в необратимой коме. Мы очень серьезно боролись за него… Но, к сожалению, не спасли…
В отделении реанимации был ремонт несколько лет назад. И на мой взгляд, очень удачно удалось обновить и медицинское оборудование. Например, наркозно-дыхательный аппарат высокого класса «Dräger Primus», выше него есть только один – «Zeus», которым пользуются в РНПЦ трансплантологии. Во время анестезии на нем мы используем достаточно дорогостоящие анестетики, которые не входят в обязательный перечень, тем не менее, для пациента они лучше и совершеннее. В этом вопросе администрация всегда идет нам навстречу, если мы объясняем необходимость тех или иных препаратов, аналоги которых можно найти и дешевле, но они уже будут менее эффективны.

В итоге у меня спросили, где я работаю. И очень удивились, что в Каменце все есть.

Читая про современные подходы к лечению, диагностики, методики и препараты, которые используются в развитых странах, стараюсь проанализировать, что можно применить и в рамках нашей ЦРБ. И, если есть такая возможность, главврач, как правило, поддерживает. Вот, перед COVID-19 была интересная ситуация… Я никогда не был сторонником или противником бесконтактных электронных термометров. Они показывают температуру с небольшой погрешностью, в отличие от ртутных. Но для пациентов реанимации их использовать удобнее и безопаснее. Я написал техническое задание и обосновал, почему для реанимации необходимы такие термометры. И вот, мы купили их – шесть штук на всю больницу. Пришла пандемия. Нигде не достать бесконтактные термометры, а у нас они есть. Немного, но все же!
Как-то ездил на курсы в Минск, профессора спрашивают: «Вот, коллеги, ларингеальные маски. Кто-нибудь работал с такими?» Я поднимаю руку. И на многие вопросы я мог ответить и еще от себя добавить что-то. В итоге у меня спросили, где я работаю. И очень удивились, что в Каменце все это есть.

– А как же выражение про «долину смерти»?
– С этим не согласен. Среди многочисленных недовольств пациентов и родственников есть обоснованные, и это стоит признать. Но таких – небольшой процент. Вообще, так говорят про любую районную больницу. Многие пациенты или их родственники хотят в Брест. Пациенты из Бреста – в Минск. И так далее.

– Сколько всего в ЦРБ врачей вашего профиля?
– Всего пять анестезиологов-реаниматологов. График работы – сутки через двое. Но случается так, что приходится работать и двое суток подряд. Вот и недавно было. Привезли человека с ножевым ранением в 23.00, до 2-х ночи его оперировали. Пос­ле него поступил больной с прободной язвой – оперировали до 6-ти утра. Вернулся в ординаторскую разобраться с бумажной работой. А в 7.50 привезли пациента, который задыхался и не был в ясном сознании, весь синий. Я не знал, что именно с ним происходит. Он просто умирал и на­до было срочно что-то делать. Ознакомившись с предварительным анамнезом, предположил, что у него тромбоэмболия легочной артерии. Ввел ему самый дорогой препарат, который у нас есть (4000-5000 руб.). Удалось стабилизировать его состояние и к 11 часам в ясном сознании доставил в областную больницу, где на компьютерной томографии его диаг­ноз подтвердился. Вернувшись, уделил внимание другим своим пациентам и вышел из больницы в 20.00. А в 2.30 мне позвонили и сказали, что поступил человек в алкогольном опьянении, который упал, ударился головой и его срочно нужно доставить в Брест для нейрохирургического вмешательства. Приехал около семи утра и, наконец, лег спать.

Знакомый медик говорил, что анестезиологи-реаниматологи очень быстро выгорают, более того, в какой-то момент не справляются психологически… Но вы выглядите совершенно нормальным, веселым человеком.
– Это действительно так. Я пришел сюда с коллегой. Так вот, она отработала полгода и вообще ушла из медицины. Но я скорее исключение, чем норма (смеется). Наверное, это потому, что не запоминаю ни лиц, ни имен пациентов. Ни тех, кто выздоровел. Ни тех, кто, к сожалению, умер. Я с этим справляюсь. Стресс иногда испытываю, не без этого. Но я снимаю его с помощью велосипедных прогулок и выгуливаю собаку друзей. Кстати, я, наверное, единственный в Каменце велосипедист в шлеме. И это очень плохо, потому что череп при неудачном падении с велосипеда раскалывается, как арбуз, уж поверьте.

Именно этот четвероногий  — спутник Артема на прогулках

– С детьми работать сложнее?

– Намного. Все волнуются: и хирург, и педиатр, и акушер, и медсестры. Реаниматолог – единственный, кто не имеет права терять трезвый рассудок. У детей настолько все тоньше, что очень и очень сложно провести все идеально. Но за время моей работы все детские реанимации, которые я проводил, успешны, чего не скажешь о взрослых. Далеко не все из моих пациентов уходят из больницы своими ногами. Часто в реанимацию попадают люди настолько тяжелые, что мы, по сути, благодаря оборудованию и препаратам, поддерживаем функционирование их организма, но о дальнейшей жизни и ее качестве не может быть и речи. Потому что остановка сердечной деятельности не всегда внезапна, а следствие множества сопутствующих заболеваний, на фоне которых происходит необратимая декомпенсация систем организма, и завести сердце человека – не значит вернуть его к жизни, это значит – вернуть способность его телу еще какое-то время существовать, тем самым, как мне кажется, лишив его возможности уйти достойно и без мучений.
Иногда результат реанимационных мероприятий – инвалидность, т. к. на время отсутствия сердечной деятельности больше всего страдает головной мозг. И не оказанная прохожему помощь во время ожидания «скорой» может лишить его способности к полноценному мышлению, не говоря уже о сохранении жизни. Поэтому базовые знания сердечно-легочной реанимации должны более интенсивно культивироваться в нашем гражданском обществе.

– Во время пандемии вы работали в грязной зоне?
– Да. И это решение было взвешенным и обдуманным не только с моей стороны, но и со стороны моих коллег. Мы наблюдали за тем, что происходит в мире. И больше всего нас пугала высокая летальность, особенно у старшей возрастной категории. Но, когда коронавирус пришел к нам, я был горд за тех своих коллег, которые после обсуждения добровольно и без обид согласились работать в COVID-реанимации. Конечно, мы понимали, что можем заболеть, тем не менее риск осложнений у коллег постарше был выше и это было невозможно не брать в расчет. Как мы работали? Это очень интересный опыт. Все столкнулись с тем, чего не знаем, не только в Каменецкой ЦРБ, но и во всем мире. Нагрузка была колоссальной. Работали по 8 часов – 8 отдыхали (они тратились на прием пи­щи, прогулку, новости, на сон ос­тавалось часа 3-4). Но все же врачам было не так тяжело, как нашим медсестрам, вот у них был режим нон-стоп. Они супергерои, а врачи – их координаторы. Также мне было проще, чем семейным. Я – сам по себе. А вот мой коллега, у которого жена и двое детей, фактически не общался с ними 40 дней. Только через ок­но мог помахать рукой или на большом расстоянии поговорить.

– Вы сами болели COVID?
– Да. Обнаружил это в душе, когда не почувствовал запах шампуня. Дальше понюхал парфюм, спиртовой антисептик «Септоцид» – и ничего… Ну, все, думаю, попал. Вредных привычек у меня не много, а точнее две: много пью «Ко­лу» и мало сплю. Но и мне было плохо. Первые три дня были самыми тяжелыми. Ощущения, как при гриппе. Я не люблю каши, а тогда ел. Потому что вкуса все равно не чувствовал. Вкус и обоняние вернулись только спустя две недели. А у некоторых моих коллег обоняние не вернулось даже полгода спустя. Можете представить, как тяжело это переносят девушки.

– Думаете, скоро райбольница будет опять лечить больных с коронавирусом, а не во­зить на Брест?
– Трудно сказать. Рост идет. И по прогнозам в начале ноября будет самый пик. Но у нас уже разработана схема. Поэтому мы готовы. Первый удар реанимация, конечно, примет на себя. Боюсь, что эта волна будет более продолжительной и с более тяжелым течением. Потому что начало пандемии выпало на весну. А осень – это же совсем другое дело. Ни грипп, ни ОРВИ, ни пневмонии никто не отменял. Нельзя списывать со счетов и психосоматическую нестабильность: осенняя хандра, депрессия.
Обязательно нужно привиться от гриппа. Так как, скорее всего, во вторую волну это будет иметь предопределяющее значение по исходу заболевания и по продолжительности течения. Потому что если к коронавирусной инфекции добавится и грипп (а у нас и от гриппа умирают), то это будет очень страшно. И если мы справились за два-три месяца с первой волной, то сейчас, боюсь, домой не появлюсь до марта.

– Я не люблю задавать этот вопрос, но у вас хочу спросить: что самое сложное в работе анестезиолога-реаниматолога?
– Выходить к родственникам пациента, состояние которого стремительно ухудшается, и говорить: «Я не знаю причину этого». Мы командой специалистов делаем, что можем, но это не помогает. И мы не можем доставить его в Брест, потому что он не транспортабелен, и к нему тоже не успеют специалисты, помощь которых, зачастую, не влияет на исход. Не все готовы принять, что врач чего-то не знает и что ничего не может сделать. Но я считаю, что ответ «Я не знаю» все равно самый честный и мудрый. Он не лишает надежды, но также заставляет задуматься и подготовиться к худшему исходу.
Ну и дети, которые поступают в критическом состоянии. Когда привозят ребенка, и ты все силы отдаешь, чтобы стабилизировать его до приезда реаниматологов из детской областной больницы и передать в таком состоянии, чтобы у коллег осталось время и возможность доставить его в учреждение и спасти. Я помню такой случай с 8-летней девочкой. У меня как раз заканчивалась смена. Под дверью ждали родственники умершего пациента, чтобы выписали им справку о смерти. К слову, умерший был мужчина за 80. Он пролежал у нас две недели на аппарате искусственной вентиляции легких, и за это время родственники всего один раз позвонили. Ни разу не привезли ни подгузников, ни чего-то еще. И вот я уже переоделся, чтобы идти домой, а они нетерпеливо попросили справку. Я сказал, что у другого врача через 30 минут закончится операция, он придет и выпишет ее. Но они, конечно, были недовольны, а коллега позвонил и сказал, что еще задержится на операции. Я начал выписывать, но позвонил диспетчер из скорой и сказал, что бригада экстренно везет ребенка в коме и просит встретить. И я убежал в приемное отделение. Поднимаюсь с этим ребенком в реанимацию. И эти люди, ждущие справку, кричат мне: «Так, когда нам выпишут справку?» А я им говорю: «Вы понимаете, что это 8-летний ребенок с инсультом!», я не знал еще, что с девочкой. А они мне в ответ: «Так мы же первые пришли!..» В тот момент я был уверен, что меня оправдал бы любой суд, если бы я им нагрубил, но даже на это не было времени.
Девочку удалось стабилизировать, она даже пришла в себя. Когда смогла разговаривать, объяснила, что произошло. Отвезли на компьютерную томографию, а у нее было образование в головном мозге. Из-за какого-то стресса оно увеличилось, она потеряла сознание и впала в кому. В общем, девочку прооперировали в Минске и, насколько я знаю от коллег, успешно.


Пожалуй, и правда, страшнее смерти может быть только безжалостное, безразличное отношение людей к чужой бо­ли. И хорошо, что есть у нас такие врачи, как Артем Мрочко, для которого спасение человеческой жизни не просто профессия, а смысл жизни собст­венной.
Анастасия ЯНКИНА.
Фото автора и из архива Артема МРОЧКО.