Дети Великой Отечественной


ЯнчукНемало лет прошло с тех пор, как война закончилась, но её эхо доносится и до наших дней. Тогда воевали все: мужчины, женщины, подростки… Дети взрослели не по годам. Война оставляла на их лицах и судьбах свой отпечаток. Вспоминает каменчанин Александр Трофимович ЯНЧУК:

– Родился незадолго до войны в Бресте. Мои родители были из деревни Яцковичи бывшего Высоковского района. Они переехали в Брест из-за безземелья при польской власти, жили за счёт случайных заработков и пособия по безработице, снимали комнатку в частном доме. Тогда в Бресте больше половины населения составляли евреи, остальные – поляки и местные, белорусы. Общаясь со своими однолетками, научился говорить на польском.

Первая встреча с фашистом состоялась утром 22 июня. Выйдя во двор, увидел немецкого солдата с автоматом в руке и, как полагается воспитанному мальчику, поприветствовал его по-польски: «Дзень добры, па­ну!» Немец осматривал дворы, нет ли где красноармейцев, и не обратил на меня внимания. На этом наша встреча прервалась, потому что из дома выскочила перепуганная мать, шлёпнула меня ниже спины и потащила за руку в дом.

Когда началась война, мой отец был на земляных работах на аэродроме возле Тевлей Кобринского района. Позже он рассказывал, что под утро внезапно налетели немецкие самолёты, разбомбили взлётную полосу и советские самолёты, стоявшие на аэродроме. Ни один из них не взлетел. Отец с предосторожностью добирался в Брест. Он шёл параллельно железной дороге, не приближаясь к ней, опасаясь бомбёжек, избегал он и больших дорог. Благополучно пришёл домой на второй день.

Немцы заняли город, почти не встретив сопротивления. Время от времени стреляли в крепости. Шальная пуля влетела в окно, когда семья хозяина дома обедала за столом. Дочь хозяев погибла. Немцы вначале не трогали гражданское население, особенно если человек был с ребёнком. Отец брал меня на руки, ходил на мост над железнодорожными путями и оттуда пробовал рассмотреть, что происходит в крепости. Оставаться в городе не имело смысла, было неизвестно, что будет дальше.

Так совпало, что в субботу вечером, 21 июня, приехала бабушка из Яцкович, что в 25 км от Бреста, – в гости и на воскресный базар. Ее телега оказалась очень кстати. Через пару дней, когда движение на дорогах улеглось, погрузили свой жалкий скарб на телегу и уехали в деревню.

В Яцковичах немцы бывали изредка, наездом. Управляли с помощью местных людей. Ближайший административный центр – гмина – был в 16 км, в Мотыкалах. Во главе гмины немцы поставили нашего соседа из Яцкович, получившего образование в Чехословакии и знавшего немецкий язык. Местными
делами управляли два солтыса, которые выполняли распоряжения немцев.

Внешне при оккупации порядки не менялись. Всё оставалось, как при довоенной Польше. В гмине сохранились все польские документы. Немцам не было необходимости что-либо менять – им нужно было зерно, чтобы кормить свою армию. Она хорошо снабжалась продовольствием, грабежей, вымогательства или мародерства пока не было. Никто не пострадал ни в Яцковичах, ни в окрестных деревнях. Бывая в селе, немцы не вступали в разговоры с местными и вообще не имели с ними никакого дела. На первых порах ночью вывезли единственную еврейскую семью с пятью детьми и расстреляли в лесу. Там же расстреливали евреев из других деревень, а также беглых красноармейцев, у которых не было документов.

Нашу деревню, как и Брест, немцы отнесли к Украине, а соседнюю – Погубятичи – к Пруссии. Чтобы из Погубятич попасть в Брест, надо было пройти пост, угостить постовых самогоном или колбасой. Работала школа, обучение велось на украинском языке. В обращении ходили, как и в оккупированной Украине, карбованцы.

Нужный порядок оккупанты поддерживали с помощью полиции, которую формировали из местных людей. Предлагали стать полицаем и моему отцу, но он отказался, сославшись на плохое здоровье.

Помню, приехали в деревню немцы на грузовых машинах, привезли какие-то картонные запечатанные коробки. Надо было сгрузить их на время в клуню солтыса Платона. Немцы выстроились в ряд, человек 20-30. Было интересно смотреть, как они, стоя на месте, передавали из рук в руки коробки. Работали проворно, с настроением, коробки, казалось, сами одна за другой перелетали из машины и укладывались в штабеля в глубине клуни. Возможно, эти вояки уже соскучились по обычной мирной работе.

Крестьянский труд всегда был нелёгким, а при оккупации тем более. Казалось, время как бы остановилось. Работали вручную. Только у нескольких зажиточных хозяев были колёсные пароконные плуги, конные жнейки, ручные веялки. На всю деревню был единственный керосиновый двигатель, установленный на телеге. Он приводил в действие молотилку. Хозяйство было натуральным, всё, что производилось, то и потреблялось. Сами не только выращивали, но и перерабатывали. Молотили зерно в жерновах, толкли кутью и пшено в ступах, сбивали масло в биянках, пекли хлеб, пряли лён и шерсть, ткали на кроснах. В самых необходимых случаях обращались к кузнецу, портнихе, мастеру-столяру. Многие народные умельцы достигали в своём деле удивительного совершенства. Не надо искать примеры далеко. Не знаю, кто ещё так вкусно пёк хлеб, и особенно пирог, делал кровянку, так искусно ткал трёхслойный наборный ковёр, как моя мать. Не знаю, кто лучше моего отца умел посолить сало, коптить колбасу и палендвицу, наточить пилу, отбить косу. Но каторжный сельский труд не обеспечивал в доме достатка, не говоря уже об изобилии. Что делать, если кончалось зерно, до нового урожая далеко, а есть хочется сегодня? У нас всегда чего-то не хватало, то одного, то другого.

Я рос в семье единственным ребёнком. Всё лучшее перепадало мне, но не раз было так, что есть нечего.

– Мам, йисты хочу. Мамо, йисты!

Бабушка не выдерживала моего нытья и по-философски изрекала:

– Йисты мижня пидыждаты.

Ну, что ты возразишь бабушкиной мудрости?

В хате кончалось сало, а без жира драники так припекутся к сковороде, что их ничем не отдерёшь. В таких случаях мыли чугунную плиту, на которую обычно ставили горшки, закрывали отверстия круглыми чугунными закладками и пекли картофельные блины прямо на плите, без сковороды. Когда нет
других драников, то эти казались объедением.

Иногда в нашу хатку (тесную лачугу с соломенной крышей и земляным полом) я приводил своего ровесника, сына войта – Бобуся (т.е. Богуся). На столе – вчерашние холодные драники, печеные на плите без сала. Правила приличия требуют угостить гостя. Бобусь, не жаловавшийся на аппетит, уплетает блины. Бабушка спрашивает с издёвкой:

– Ну как, вкусно?

– Да, вкусно.

– Твоя мама таких не готовит?

– Нет, не готовит.

Бабушка жила в беженстве в России, ещё не забыла русский язык и при случае могла щегольнуть этим. Пресыщенному сладостями барчуку казались вкусными экзотические постные вчерашние блины.

Много лет прошло с той поры, но детские впечатления так сильно врезались в память, что и сейчас, как вчерашние. Одна ужасная картина потрясла меня…Янчук с отцом

В тот день рано утром отец повёз на телеге мешки с зерном на мельницу в деревню Мельники на реке Пульва, в 8 км от Яцкович. Взял он и меня – это же так интересно увидеть незнакомые места, водяную мельницу, реку. Больше там никогда не был, но и сейчас помню эту мельницу, возле неё открытое место, покрытое травой и понижающееся к речке, ближний дом с заборчиком, река, а за ней – сельские хаты. Собралась очередь из нескольких телег. Отец, долго проживший среди поляков и знавший разговорный польский, правила этикета и обладавший врождёнными дипломатическими способностями, выдал себя за поляка, сумел договориться с мельником о быстрейшем продвижении очереди. Всё складывалось хорошо, но неожиданно на площади возле мельницы появились вооружённые люди в военной форме, похожей на немецкую, – полицаи. Они вывели человека в белой рубашке со связанными сзади руками, окружили его кольцом. О чём они говорили, слышно не было. Вдруг один из полицаев ударил этого человека тыльной стороной приклада от себя. Тот сделал несколько шагов в противоположную сторону, но наткнулся на встречный удар. Началась страшная игра – бей от себя. Били не жалея, кто тычком, кто вразмашку, но хотели получить удовольствие и помучить человека. Ему не давали упасть. Никто бы этого не выдержал. Всё происходило в тишине. Человек молчал, доносились отдельные вскрики полицаев и глухие звуки ударов по живому телу. Вот человек опускается на колени, но его приподнимают и всё продолжается. Белая рубашка пропиталась кровью, голова превратилась в кровавое месиво. Человек рухнул на землю. Истязатели вошли в раж, побои продолжались. Люди возле мельницы испуганно молчали…

Подъехала крытая грузовая машина с открытой задней дверью. Неподвижного человека подняли с земли и, как бревно, бросили в машину. Увезли в Мотыкалы, где была комендатура. Потом люди рассказывали, что живым его не довезли. Стала известна причина. Накануне вечером полицаи напились самогонки, устроили скандал и один из них убил из винтовки своего сослуживца. Поэтому полицаи на утро устроили публичный самосуд, чтобы другим неповадно было, и для устрашения сельчан…

Александр Янчук в 1945 году пошел в первый класс. В 1952-м в Яцковичах окончил семилетку, затем – Брестское педучилище с отличием, БГУ (факультет географии). Работал в школах в Сушках, Верховичах, Ратайчицах, Турне, в методкабинете в Каменце. Будучи на пенсии, вёл шахматный и шашечный кружки в четырех школах. 56 лет Александр Трофимович отдал педагогической работе. И только последние 2 года – на заслуженном отдыхе, дома.

Фото из семейного архива.

Добавить комментарий